Глава 1. Обычная жизнь необычного ребёнка

Я стою в комнате, которую не узнаю. Стены горят. Пламя ползёт по обоям, лижет потолок. Дым режет горло, забивается в лёгкие. Я пытаюсь вдохнуть — не могу. Хочу кричать — голос не слушается. Мои руки — тонкие, девичьи — дрожат. Я смотрю вниз. На пол. Туда, где лежат они. Потом — боль. Острая. Ледяная. В спине. Словно что-то пронзило меня насквозь. Я падаю. Руки тянутся вперёд, пытаясь удержаться за что-то. За кого-то. Но хватают только воздух. Я кричу — но не слышу себя.

Пробуждение было резким, с оглушительным стуком сердца. Мрак и тишина. Лишь моё прерывистое дыхание и пульс, отдававшийся в висках.

Сон. Опять этот проклятый сон.

Я сел на краю кровати, провёл ладонями по лицу. Руки дрожали. Спина ныла — будто меня правда пронзили чем-то холодным. Девушка из сна. Тонкие руки. Тёмные волосы. Я почему-то сразу подумал о матери, хотя даже не знал, похожа ли она на неё.

На тумбочке стояла керосиновая лампа. Дрожащими пальцами я зажёг фитиль. Пламя вспыхнуло, и комната наполнилась тусклым жёлтым светом. Лучше. Хоть что-то реальное. Я встал, пошёл к зеркалу. Ноги ещё не совсем слушались.

Из зеркала на меня смотрел обычный семилетний мальчик с тёмными волосами. Обычный — если не считать глаз. Правый — голубой. Левый — зелёный, обрамлённый шрамами, которые расползлись почти на треть лица. И седая прядь на правом виске — как вишенка на торте.

Тётя говорила, это из-за травмы в раннем детстве. Что тогда произошло, я не помню. Но с тех пор со мной творятся странности. Я отвёл взгляд от зеркала — и замер. Книги.

Три книги, которые я вчера вечером аккуратно сложил стопкой у кровати, теперь лежали не так. Одна перевёрнута корешком вниз. Другая раскрыта на середине, страницы помяты. Третья валялась у противоположной стены, словно её швырнули.

Я огляделся. Дверь закрыта. Окно тоже. Кто-то заходил ночью?

Нет. Клэр и тётя никогда не трогают мои вещи без разрешения. Они знают, что я этого не люблю. Значит... я сам? Во сне? Но я этого не помню. Я подошёл к книгам, наклонился, взял первую, прочёл название — «Путевые заметки вельского путешественника» — и меня накрыло.

Вспышка. Я стою на палубе корабля. Солёный ветер хлещет в лицо, треплет волосы. Под ногами качается палуба. Мои руки — не мои, покрытые мозолями — держат потрёпанный дневник. Перо скрипит по бумаге: «Пролент встретил нас дождём и туманом. Город серый, угрюмый, но в этом есть своя красота…» Голос капитана, хриплый от табака: — Эй, Джерри, хватит строчить! Помоги с парусом! Я поднимаю голову. Вижу мачты, паруса, серое небо.

Обрыв.

Я стою в своей комнате. Книга в руках. Сердце колотится. Моя ошибка: если бы не прочёл название, этого могло и не произойти. А теперь знаю её всю. От корки до корки. Каждое слово. Каждую мысль автора. Словно сам прожил это путешествие.

Психохронометрия. Это слово я придумал сам — для того, что случалось каждый раз, когда я читал название книги. Хочется просто читать. А не чтобы чужая жизнь — бах! — и в моей голове. Я опустил книгу на место. Поправил вторую, третью, стараясь избегать названия. Сложил аккуратно. Но мысль не отпускала: кто их трогал? Или я правда делал это во сне? Не знаю. И это пугало больше всего.

Библиотека ждала меня, как всегда. Мой собственный мир, где нет жёстких правил и ледяного взгляда тёти. Здесь меня не оценивают. Книги — мои единственные друзья.

Я специально выбирал наугад, не вчитываясь в названия, чтобы не спровоцировать видения чужих жизней. Хотя они могли появиться и при чтении. Книг, которые не вызывали ничего или чьё содержание я не знал, было мало, и каждую я берёг. Пора погружаться в чтение. «Пролент является столицей островного государства Литерстон и его главной архитектурной жемчужиной…»

Я только начал читать, как внизу раздался голос:

— Вилл! А ну марш в обеденную комнату! Сколько раз тебе говорить: сначала завтрак, а уж потом в библиотеке будешь торчать!

Ой.

Я вздрогнул, чуть не уронив книгу. Снова проворонил время. Тётя, как всегда, недовольна.

Впрочем, это давно уже в порядке вещей.

Я быстро вернул книгу на полку и спустился вниз. На лестнице встретил Клэр — молоденькую шестнадцатилетнюю горничную с золотистыми волосами цвета спелой пшеницы и весёлыми голубыми глазами.

— Здравствуй, Клэр.

— Здравствуйте, молодой господин, — ответила она, поднимая голову от тряпки. В глазах плясали озорные искорки. Я скривился от её приветствия.

— Клэр, прошу. Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты так меня называешь.

— А я в который раз отвечаю, — с невинной улыбкой произнесла она, — что таков порядок. Его установила госпожа Диамант.

— Пусть сама ему и следует, — буркнул я. — Мы-то с тобой нормальные люди. Почему не можем общаться как все?

— Потому что именно мне светит увольнение, — Клэр игриво скользнула щёткой по моему носу, — если я не буду следовать правилам госпожи. А мне нужна эта работа, Вилл. Ты же умный мальчик, сам понимаешь.

— Могу, но не хочу! — Я показал ей язык в знак протеста.

Клэр рассмеялась и показала свой в ответ. Потом потрепала мои волосы, как делала всегда, когда хотела меня подбодрить.

— Ладно, беги уже к госпоже, а то она и правда рассердится. А мне потом отдуваться.

Я улыбнулся и помчался вниз. На самом деле Клэр очень хорошая. Жизнерадостная, весёлая, заботливая — словно старшая сестра, которой у меня никогда не было. Если бы не строгие правила тёти, я бы проводил с ней куда больше времени.

Обеденная комната встретила меня огромным столом на двадцать персон и манящим ароматом кулинарных шедевров Жанны. Тётя сидела на своём излюбленном месте у края стола и читала сегодняшнюю газету.

Тётя Анджела — высокая женщина с волосами цвета ночи и холодными серыми глазами. На шее у неё, как всегда, висел серебряный медальон, который она никогда не снимала.

Я однажды спросил, что это. Тётя лишь сжала медальон в ладони и тихо ответила: «Семейная реликвия».

Больше я не спрашивал. По её лицу было видно, что это больная тема.

— Доброе утро, тётя Анджела.

— Доброе утро, Вилл. — Она отложила газету и посмотрела на меня.

Взгляд задержался на моём левом глазе. На шраме. Будто проверяла что-то.

Пальцы скользнули к медальону. Сжали его.

Я вспомнил сон, захотелось спросить про маму. Про то, какой она была. Любила ли книги. Пела ли мне колыбельные, когда я был совсем маленьким. Но не стал. Тётя всегда замолкает, когда я спрашиваю.

Рука убралась с медальона. Голос снова стал привычным:

— Вот объясни мне, сколько можно повторять: приличные люди сначала умываются, одеваются, завтракают. А ты что делаешь? — Она взмахнула рукой. — Как только оденешься — сразу убегаешь в библиотеку. И тогда тебя оттуда даже королевская гвардия не выкурит.

Я привычно, не обращая внимания на замечания, сел на своё место справа от неё.

— Тётя Энджи, — начал я, накладывая себе печёной картошки, — ты же знаешь, что я сплю мало. Даже после того, как умоюсь и оденусь, мне просто нечем заняться остаток ночи.

Да, вот такая я аномалия. По-моему, только однажды в жизни я спал больше пяти часов подряд.

— Это не оправдывает того, что ты опаздываешь на завтрак, — строго сказала тётя Анджела, посмотрев мне в глаза своим ледяным взглядом. — У тебя, как всегда, много дел на сегодня. Ты не забыл, кто из преподавателей скоро придёт?

— Нет, тётя. Но, может, не стоит приглашать мистера Эдвартса на этой неделе? Сделаем небольшой перерыв?

— Стоит, — твёрдо сказала она. — Он очень хвалит тебя и твой талант игры на скрипке. Ему нравится, что ты всего за полгода выучил больше, чем те, кто обучается у него годами. Это высокая похвала от такого мастера.

На её лице на долю секунды блеснула гордость за меня и за себя как за мою воспитательницу, но тут же снова сменилось деловой серьёзностью.

— Однако это не значит, что тебе не следует оттачивать своё мастерство.

— Просто иногда мне кажется, будто я заранее знаю, что он будет рассказывать, — начал я.

Психохронометрия. При занятиях с мистером Эдвартсом перед глазами всегда возникают тонкие пальцы юной скрипачки. Её руки. Её воспоминания.

Девушка из сна тоже играла на скрипке? Или это просто совпадение?

— А хочется узнавать что-то новое, — закончил я свою мысль.

Пальцы тёти снова потянулись к медальону. Она сжала его и чуть потеребила цепочку.

Она посмотрела мне в глаза, на миг задержав взгляд на шраме.

— Ты просто очень способный мальчик.

Она помолчала секунду, а потом заговорила уже своим обычным тоном:

— А новых знаний ты и без того получаешь достаточно, просиживая часы в библиотеке. Ты, конечно, гениальный малыш, но это не значит, что ты не должен учиться, как и все дети из благородных семей.

— Дети моего круга и возраста не изучают свойства степеней, — возразил я и отправил в рот очередную картофелину.

Да, только моя тётя может дать семилетнему ребёнку нагрузку, как в настоящей Стенвожской гимназии^[1].

— Зато тебе будет легче в дальнейшем. Сейчас хорошо устраиваются по жизни лишь решительные и умные люди.

— Тётя, я понимаю, что ты желаешь мне добра. — Я взял мою опекуншу за руку и чуть наклонился к ней. — Но нельзя перенапрягать детей моего возраста такими нагрузками, — закончил я с очень серьёзным видом и откинулся обратно на своё место.

Тётя лишь саркастически улыбнулась:

— Отличная попытка, актёрик мой. Но я тебя знаю с пелёнок и прекрасно осведомлена, что все эти занятия тебя нисколько не напрягают. Вот вырастешь, станешь взрослым…

— И пойду организовывать движение за свободу мужчин от деспотии Анджелы Диамант.

В коридоре послышался тихий смех нашей горничной.

— И нет тут ничего смешного, Клэр. Ну наконец-то, Жанна, сколько можно нам ждать чай и фуе^[2]!

В столовую вошла наша богиня кулинарии — полненькая пожилая женщина с прядью седых волос и немного сгорбленной фигурой, из-за чего она напоминала наседку. Жанна, как всегда, покорно поклонилась тёте, после чего произнесла:

— Извините, госпожа Анджела.

— Извинения приняты, Жанна. Можете идти.

Старенькая кухарка сложила тарелки на поднос, уточнила, чего мы желаем на обед, и вышла из комнаты. По мне, Жанну надо носить на руках за её кулинарный талант. Хотя хороший гонорар и крыша над головой — тоже неплохая благодарность.

— Кстати, а когда мы вновь встретимся с Ричардом? — заговорил я, отпивая вкуснейший чай, привезённый ещё моим дедушкой из Ксьянта.

— Когда мы встретимся с Ричардом, я не знаю, — ответила тётя. — А вот я сегодня увижусь с ним сразу после того, как распинаю этих жирных и тупых лордов. Мой законопроект об улучшении сиротских домов всё ещё не принят — из-за их неспособности понять такую «мелочь», что необразованные дети — это будущие преступники и изгои.

Тётю не изменить. Хотя оно и понятно. Пять лет назад само слово «женщина-политик» вызывало смех. Сначала смеялись за спиной. Потом перестали — слишком дорого обходилось. Первая женщина в Высшем юридическом университете. Первая в Палате лордов. Цена была велика: нервы, время, годы войны с теми, кто считал её место — дома. Но она смогла доказать обратное.

Благо Ричард немного её смягчает. Правда немного.

— А где вы встретитесь с Ричардом? — нужно было срочно отвлечь тётю от её любимой темы — работы.

— В его театре. Он пригласил меня на какую-то закрытую постановку для нас двоих, — ответила она и достала из кармана золотые карманные часы.

— О, расскажешь потом, как там всё было! — оживился я.

— Если будешь хорошо себя вести, то, может, и расскажу. — Она щёлкнула крышкой часов; чашка в её руке даже не дрогнула. — А теперь, раз ты уже поел, марш к себе в комнату. И не забудь, что в девять придёт мистер Спенсор.

А сегодня ещё и фехтование будет? И как я мог об этом забыть… Видимо, старею.

— Хорошо, тётя. До вечера, — сказал я, вставая из-за стола.

— До вечера. И не застрянь по пути в библиотеке! — крикнула мне вдогонку тётя Анджела.

И как ей удаётся читать мои мысли?

После занятий, во второй половине дня, я был свободен. Уроки закончились, преподаватели разошлись, и я решил найти Клэр — провести время в её компании, пока буду ждать возвращения тёти.

Нашёл я её в гостиной, где она занималась уборкой.

— Привет, Клэр! Может, тебе помочь? — спросил я, глядя, как она ставит стремянку к высокому шкафу.

— А, это ты, Вилл, — она вздрогнула от неожиданности, обернулась и улыбнулась. — Ну, если хочешь. Я сейчас буду протирать пыль на верхних полках, помоги мне спустить всё оттуда.

— Конечно! — просиял я.

— Как прошли твои занятия? — спросила Клэр, взбираясь по стремянке.

— Как обычно, если не считать случая с мистером Пеппиром.

— А что произошло? — поинтересовалась она, передавая мне несколько книг, каким-то немыслимым образом попавших на шкаф.

— Я спросил его, откуда берутся дети. Он ответил, что «их рожают беременные женщины». На что я спросил: «А как они беременеют?» — и он поперхнулся водой.

Клэр звонко рассмеялась и передала мне следующую порцию вещей.

— Да, ну у тебя и вопросики!

— А как на самом деле беременеют женщины, Клэр?

— Не скажу. — Она загадочно улыбнулась.

— Почему? — удивился я.

— Потому что это секрет взрослых, — ответила она, всё ещё лукаво улыбаясь. — Вот будет тебе четырнадцать, тогда твоя тётя сама тебе всё и расскажет. Ну или я, может быть.

— А почему мне нельзя сейчас знать?

— Это травмирует твою нежную детскую психику. — Она явно получала удовольствие от издевательств надо мной.

Опять эти странные секреты взрослых.

— Её и так окончательно сгубили, когда я в четыре года узнал, что серебряного духа зимы^[3] не существует, — с ноткой укора сказал я.

— Бедный малыш, — ответила Клэр с лёгкой усмешкой, поглаживая мои волосы. Люблю, когда она так делает. — Госпожа до сих пор корит себя за тот случай, когда ты нашёл книги Антоанети Мадеуса^[4]. Хорошо, что после сотой страницы ты додумался спросить её, почему автор называет мужа козлом…

— Кстати, а куда делись все книги этого автора? — поинтересовался я.

— А ты не помнишь? — удивилась Клэр. — После долгих расспросов мы всё же выяснили, где ты прочитал подобное. И госпожа Анджела тут же провела ревизию библиотеки. После чего эти книги благополучно переехали на четвёртый этаж. Ой…

Клэр резко замолчала, виновато прикрыв рот ладонью.

— Что «ой»?

— Я не должна была тебе этого говорить! Пообещай, что не расскажешь госпоже о нашем разговоре и не будешь искать эти книги! — полушёпотом произнесла она.

— Обещаю, — хитро улыбнувшись, ответил я. А потом добавил: — Они случайно не во второй комнате нашего «чердака»? Ну, в тех коробках под простынями, которые ещё завалены всяким хламом?

— Не скажу, иначе меня уволят, — ответила Клэр с нарочито серьёзным лицом.

— Хорошо, теперь я знаю, где их не искать, — с ехидной улыбкой произнёс я.

Клэр держалась стойко, молчала целую минуту. Но любопытство всё-таки взяло своё.

— А как ты вообще догадался?

— Просто, — начал я с самым невинным выражением лица. — Книги там спрятали так основательно, словно в том месте хотели что-то скрыть. Причём именно от меня. Кстати, что ещё интересного есть в той комнате на «чердаке»?

Клэр недовольно поджала губы, но всё-таки ответила:

— Вот уволят меня когда-нибудь за мой болтливый язык. Ну да ладно. В общем, я точно знаю, что там есть сломанный игрушечный конь твоей мамы…

Игрушечный конь. Её вещь. Что-то, что мама когда-то держала в руках.

Клэр на миг задумалась, потом добавила:

— И, вроде, старинная ваза какого-то племени, привезённая ещё твоим дедушкой. А лучше дождись госпожу Анджелу и попроси её всё тебе показать. Думаю, она вряд ли откажет.

— Хорошая идея, — сказал я. И тут же понял, что до вечера всё равно не дотерплю.

— Перед этим можно попросить тебя ещё об одном одолжении? — невинно спросила Клэр.

— Конечно.

— Поможешь поставить вазы на место?

— С удовольствием.

После того как я помог Клэр и пробыл ещё с полчаса в её компании, я поднялся наверх. Несмотря на совет дождаться тёти, я решил осмотреть «чердак» до её возвращения. Ведь всё самое интересное она, как всегда, спрячет.

Раньше моё знакомство с «чердаком» было лишь мимолётным: мне казалось, что там хранится всякий хлам. Да и тётя не одобряла мои вылазки наверх. А теперь, когда я знаю истинную причину запрета, надо всё разведать.

Зайдя в комнату, я обнаружил завал из разномастных вещей, накрытых простынями. Среди беспорядка мне приглянулся один шкаф: он не был завешен, проход к нему оставался свободным, а по следам на ручке было видно, что его недавно открывали.

В шкафу обнаружился игрушечный конь мамы.

Я приоткрыл стеклянную дверцу. Он лежал на нижней полке — статуэтка, вырезанная из белого дерева^[5], изображающая коня, идущего рысью. Вид его не портило даже отсутствие задней ноги.

Я взял его в руки. Холодное дерево, гладкое, отполированное временем.

Когда-то его держала мама.

Играла ли она с ним, когда была маленькой?

Полкой выше стоял запертый ларец с надписью: «Собственность Анджелы и Софии». Я коснулся крышки. Здесь было что-то её. Что-то, что осталось от неё. Но ларец был заперт.

А ещё выше — ваза. Та самая, о которой говорила Клэр.

В отличие от всех гончарных изделий, что я видел раньше, эта была невероятной формы. Казалось, её не вылепили, а свили из единой глиняной ленты, оставив между витками спирали места для осколков ракушек. Будто потяни за край — и её можно размотать, как бинт.

Мне захотелось рассмотреть её поближе. Дотянуться я не мог, а желание взять такой чудной предмет росло всё больше. В голове навязчиво крутилась мысль: «Надо спустить вазу. Надо спустить вазу…»

Внезапно по телу прошёл лёгкий разряд, заставив гудеть каждый нерв. Воздух в комнате стал плотнее, будто сжался вокруг меня. Запахло озоном — острым, металлическим. Волосы на затылке встали дыбом.

На долю секунды я увидел не свои руки — детские, но чужие. В воздухе перед ними висела простая деревянная свистулька.

Видение исчезло.

Я сделал шаг к стулу — и почувствовал резкий удар в затылок.

Я резко обернулся и застыл.

Ваза больше не стояла на полке. Она медленно плыла ко мне на уровне глаз, словно её несла невидимая рука.

Сердце ушло в пятки. Дыхание перехватило. В голову не приходило ничего, кроме мысли: «Такого не бывает. Такого не бывает».

Я начал пятиться. Медленно. Ноги путались, будто не слушались. Ваза продолжала приближаться. Плавно. Неотвратимо.

Воздух вокруг неё дрожал, будто нагретый. Я слышал своё дыхание — рваное, панически учащённое. Слышал стук собственного сердца — глухой, оглушающий. В ушах нарастал звон.

Кожу покалывало, а воздух давил на барабанные перепонки, будто я нырнул слишком глубоко.

Мне хотелось крикнуть: «Прекрати! Упади! Оставь меня!», — но из горла вырвался только сломанный, невнятный звук.

И тут вазу ШВЫРНУЛО ВНИЗ.

Она упала с оглушительным грохотом, разбилась на несколько крупных осколков. Звук ударил по ушам, отдался в костях, прокатился по черепу. Как только она коснулась пола, всё моё существо выключилось. Мозг не думал. Тело действовало само.

Я побежал. Пулей вылетел из комнаты. Ноги едва касались ступенек лестницы. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. По пути я сбил Клэр, услышал её испуганный вскрик, но не остановился. Ворвался в комнату матери, упал на колени и заполз под кровать. Там. В темноте. В тесноте. Там было безопасно.

Это был животный ужас, будто во мне вдруг проснулся какой-то старый, забытый кошмар. Мысли метались и путались. Единственное объяснение, пришедшее мне в голову: у нас завелось привидение. О, как я хотел, чтобы эта проклятая ваза сейчас снова стояла целой на полке — там, где ей и место.

Чьи-то руки схватили меня за плечи, попытались вытащить из убежища. Тело инстинктивно сопротивлялось, но сил не хватило. Меня вытянули наружу. Это была Клэр. Она что-то говорила, но я не слышал слов — только гул в ушах. Её руки обняли меня — мягко, по-сестрински. Она гладила по волосам, шептала что-то успокаивающее.

Постепенно дыхание выровнялось. Сердце перестало колотиться. Мир вернулся на место.

— Спасибо, Клэр, мне уже лучше, — наконец выдавил я.

— Ты точно в порядке? — обеспокоенно спросила она.

— Да. Спасибо за заботу. Пожалуй, я пойду к себе.

— Хорошо, но в следующий раз, когда будешь давать обещания, постарайся их выполнять, — с лёгким озорством напомнила она.

Я улыбнулся и пообещал, что попробую.

Бродя по своей комнате, я пытался понять, что вообще произошло. И вдруг осознал: вазой управлял я сам.

Если подумать, всё сходилось: во-первых, она исполняла мои желания. Я хотел её спустить — она спустилась. Я хотел, чтобы она упала — она упала.

Во-вторых, я уже читал о людях, умеющих двигать предметы силой мысли. Правда, только в старых сказках и легендах. Источники так себе. Но ведь не из пустоты же взялись такие истории… У мамы тоже было что-то подобное? Это от неё? Или от того отца, которого я даже не знаю?

Тётя всегда замолкает, когда я спрашиваю о маме. Смотрит на мой шрам, теребит медальон. Чего она боится? Что скрывает?

Внезапно раздался бой часов, и меня как холодной водой окатило: скоро вернётся тётя!

Я стал лихорадочно придумывать, как сообщить ей, что ваза дедушки разбита. Только-только начала складываться более-менее терпимая идея, как внизу раздалось:

— Клэр! Принеси из подвала красное иридское вино и накрывай стол в гостиной. Жанна, готовь самые лучшие блюда! У меня сегодня был лучший день! Вилл, мальчик мой, иди сюда!

Такого хорошего настроения у тёти не было уже очень давно. И мне совсем не хотелось огорчать её с порога.

Спускаясь вниз, я машинально взглянул на часы и понял, что чувство времени на этот раз меня сильно подвело. Уже было одиннадцать вечера. Для тёти это поздно: по будням она обычно возвращается не позже десяти.

Спустившись по лестнице, я увидел настоящее чудо: тётя просто светилась от счастья. Ею можно было бы осветить целый квартал — ещё и на пару домов осталось бы. Жаль, вижу я такое редко.

Мне совсем не хотелось портить ей настроение. Я мысленно пообещал себе, что расскажу всё завтра. Или послезавтра. Если, конечно, меня не сдаст Клэр, в чём я сильно сомневался.

— Здравствуй, тётушка. Похоже, случилось что-то из ряда вон выходящее? Ты смогла выгнать всех этих толстых лордов и самолично захватить власть?

— Нет, Вилл, всё гораздо лучше, — сказала тётя, наклонилась к самому моему уху и прошептала: — Ричард сделал мне предложение.

Я широко улыбнулся, обнял её. Тётя рассмеялась — звонко, легко, будто скинула с плеч невидимый груз. А внутри меня всё сжалось в узел. Ваза. Чужие руки. Разбросанные ночью книги. Девушка из сна.

Мама тоже умела двигать вещи? И если да, почему тётя никогда не рассказывает мне о ней?

Тётя всё ещё смеялась, прижимая меня к себе. Счастливая. Наконец-то счастливая. А я стоял в её объятиях и думал только об одном:

Почему она никогда не рассказывает мне о маме?